Моаййнас Мяннташш баяс

  В саамской мифологии образ оленя занимает одно из первых мест. Под­тверждений тому множество. Есть, например, саамское предание о том, что «олень не сын Земли; он сын Солнца, он принадлежит самому богу; это могут подтвердить старики: они знают, что первое оленье стадо спусти­лось с облаков».
  Существует у саамов красивый миф об олене Мяннташш (у этнографов Мяндаш), олене-человеке с золотыми рогами, Мяннташш-громе. В мифе говорится, что родила этого оленя старуха нуэйт. Когда-то ей наскучило находиться в человечьем обличье и приняла она образ важенки. Гуляла с дикими оленями и забеременела, но рожать в оленьем образе побоялась и вновь обернулась женщиной. А сынок-то возьми и олененком родись. Де­ лать нечего: кормила старуха его своим молоком, пестовала. Вырос олень большим, красивым и спросил у матери, кто ж у него отец. Призналась та, что был его отец оленем. Узнав об этом, сын подался к отцу в тундру...

  Отсюда и запрет у саамов появился — не убивать вожака диких оленей. Если нарушался запрет, все олени покидали те места, где был убит их вожак. С тех пор Мяннташш и стал божеством. Прозвали его Мяннташш-пырре, что значит Мяннташш-благо. Он и считается родоначальником саамов.
  Большой он, Мяннташш. Белый олень с черной головой и золотыми рогами. И судьба его таинственным образом связана с судьбой саамской земли.
  Цикл легенд посвящен и брачным связям саамских девушек с оленем- человеком, но во всех легендах, так или иначе, олень покидает женщину...
  Записывая легенды Севера, В. В. Чарнолуский как-то спросил у саамов: и что за сказки, в которых действующие герои — «люди — не люди, а все больше олени какие-то?» И саамы рассказывали, что есть песни у них такие. Раньше саамы предания старины не проговаривали, а пели. В тех преданиях-песнях о людях-оленях поется: «Были такие люди, были... Это правда. Раз мы есть, то и они были. Это уж так. Мы от Матрены этой!, Был Мяндаш! Мы все, что живем тут... — все мы кровей его жены Мяндаш- каб Матрены... Вот хочешь верь, хочешь не верь, воля твоя, а так оно и есть. Был он Мяндаш, и эти люди все были, и эта Мяндаш-каб была. Она нам вроде матери приходится — Мадеракке».
  Золоторогому оленю посвящено много сказаний. Некоторые можно найти в книге «Саамские сказки» под редакцией Г. М. Керта: «Мяндаш-пырре», «Коддь-акка», «Сказка про пыжика-дитя», «Сказка про диких оле­ней», «Олень золоторогий», «Олень-дикарь», «Мяндаш-ниййд», «Ловта о Мяндаше», «Молитва Мяндаша», «Почему олени живут отдельно от лю­дей», «Хозяйка травы» и другие.
  Саамы верили, что искусству охоты людей научил Мяннташш, дал в руки лук, стрелы. Там, где Мяннташш обронит свой рог, обязательно во­дится много диких оленей. Отмечен Мяннташш самим Солнцем, и тропа его — Солнца тропа. Мяннташшу в охотничей трапезе приносили в жертву обетного оленя, и трапеза эта называлась лайхеть-верра.
  Существует поверье, что под обрывом одной из скал стоит огромный камень, похожий на голову оленя. Стоит он в глухом, потаенном месте. Около этого камня, под одним из навесов, и приносились жертвы (пальв), совершались жертвенные трапезы в честь Мяннташш-божества. Смысл дей­ства заключался в приобщении к священному животному путем поедания мяса жертвенного оленя. После трапезы все косточки раскладывались на правой половине шкуры убитого оленя. Раскладывались в строго опреде­ ленном порядке — точно так, как они располагались в теле животного. Со­бранный скелет покрывали левой половиной шкуры. Костяку и шкуре при­ давали позу спящего животного.
  У предков саамов на стадии зарождения культуры охоты на дикого оле­ня совершался обряд возвращения глаз убитого животного земле. Добыто­го дикого оленя нельзя было приносить в жилище, не вырезав у него пред­ варительно глаза. Поверье гласит: увидят другие дикие олени охотника и не покажутся больше ему. Но вырезались не только глаза, отрезались и уши, чтобы «дикари» не слышали ничего, а также копыта, чтобы не убежали. Неисполнение обряда с глазами убитого оленя могло навлечь беду на весь род. Считалось, что глаза обладают собственной волей.
  Обряд передачи земле глаз оленя связан и с представлением о проис­хождении вообще всего живого на Земле. Но необходимо оговориться, что обычай вырезать глаза у дикого оленя никак не распространялся на до­машнего.
  Если охотник убивал в тундре дикого оленя, а его голову с собой брать не хотел или не мог, то он ни в коем случае не должен был ее просто бросать. После передачи земле-матери глаз оленя голову охотник должен был положить на высокое место, видное отовсюду, чтобы ее при случае никто не мог бы перешагнуть.
  После охоты саамы совершали обряд очищения собственных глаз отва­ром ольховой коры, которой с давних времен приписывалась магическая сила.
  У женщин — свое табу. Они не должны наступать на оленью кровь. Пока мужчина сам не обмоет оленье мясо, женщина касаться его не должна.
  Любопытно понаблюдать за одомашненными оленями в корале. Они очень чуткие — слышат каждый шорох. Как будто, у каждого из них имеет­ ся своя «микроантенна», которая реагирует на любое изменение в стаде. Стоит одному метнуться в сторону, за ним последует все стадо. И вот что интересно: центральная часть стада имеет какую-то особую притягатель­ную силу — все олени тянутся к ней. Наверное, поэтому стадо трудно разъе­динить.
  Стоит рассказать и еще об одной особенности этих удивительных жи­вотных. Питается олень в основном ягелем, и это во многом определило строение его конечностей. Зимой, добывая ягель из-под снега, олень рабо­тает крепкими передними копытами, которые имеют округлую форму с острыми краями. Передние копыта всегда больше задних, что и помогает животному добывать столь лакомый корм. М. А. Кастрен заметил удиви­тельную способность оленя, их «чрезвычайный инстинкт, вследствие кото­ рого, воткнув только морду в снег, они тотчас же узнают, не смотря на глубину его, есть ли под ним мох или нет». А еще он восхищался способностью оленя находить дорогу в любых условиях, если хотя бы раз пробегал по этому маршруту.
  Саамы верили, что, съев оленя, душу его они оставаляют живой, что душа его через время вновь вернется на землю в образе нового оленя для того, чтобы опять служить человеку. По этому поводу у английского эт­нографа, исследователя первобытной культуры, автора книги «Первобыт­ная культура» Э. Тайлора есть замечательное высказывание: «Дикарь по­читает животных за их превосходство в силе, храбрости или хитрости и склонен приписывать им душу, способную, подобно человеческой душе, жить после смерти тела... Впоследствии это представление сливается с мыс­лью, что животное может быть воплотившимся божеством, которое видит, слышит, действует даже издалека и сохраняет свое могущество после смер­ ти тела, с которым был связан божественный дух»
  Первого дикого оленя охотник обязательно приносил в жертву Мяннташшу и утверждал, что в нем «100 косточек и одна». В. В. Чарнолуский, описывая жертвоприношение Мяннташшу, рассказывает что, убив дикаря, охотник подвозил его к охотничьей веже, подыскивал подходящее место, которое лучше всего располагалось бы у подошвы вараки, покрытой лесом. Площадка должна была быть такой, чтобы в середине ее вокруг костра могли свободно сидеть два-три человека и лежать туша оленя.
  Мясо жертвенного оленя ели только охотники, так как они верили, что это придаст им силы, обеспечит счастье и удачу. Остатки супа, плеву, связ­ки, а также кончик сердца и хвоста зарывали в землю под пепел очага. За­ тем плели венок из березовых веток и нанизывали на него кусочки сырого мяса. Таким венком украшали рога. Затем молились, воздавая хвалу охо­те. Остальную часть мяса относили домой.
  В глубокую старину саамы посвящали Мяннташшу много песен, а мо­жет, была одна эпическая песня-поэма, которая со временем распалась на несколько небольших песен, а затем перешла просто в сказки. Но настало время, когда и сказки о Мяннташше стали стираться в памяти. Они уже не отражали первоначальное мировосприятие народом патриархально-родовых отношений. Благодаря этнографу В. В .Чарнолускому легенды о Мяннташше могут прочесть и дети, и правнуки саамов.
  Предлагаю еще один отрывок из легенды, записанной М. М. Пришви­ным: «Хоть на Кольском полуострове с приходом Трифона Печенгского все давно крещены, но где-то до сих пор, рассказывает Василий, верят ло­пари не в Христа, а в “чудь” . Есть высокая гора, откуда они бросают в жертву богу оленей. Есть гора, где живет нойд (колдун), и туда приводят к нему оленей. Там режут их деревянными ножами, а шкуру вешают на жер­ди. Ветер качает ее, ноги шевелятся, и если есть мох или песочек внизу, то олень как будто идет... Василий не раз встречал в горах такого оленя. Со­всем как живой! Страшно смотреть».
  Но не только в старину посвящали саамы свои песни оленю, и сегодня они поют о нем. «Символ тундры — олень» — так назвал свою песню пре­красный саамский бард Иван Матрехин:
    Символ тундры — олень,
    Величавый и гордый,
    Мчится поступью легкой
    По тундре седой.
  Коль уж речь идет об олене, надо рассказать и о его покровителях. Вера в то, что у оленя есть
 покровители-божества, была у саамов с давних пор. К таковым относились Луот-емень, Рассь-айке и другие. Начнем по порядку.
  Луот-емень — божество, покровительствующее промыслу, хозяйка оле­ ньих стад. Саамы считали, если в стаде у них олени остались здоровы и целы, после свободного выпаса летом — это особый знак и милость Луот-емень. Она посылает оленям богатые пастбища из мха и ягеля, оберегает их от диких зверей. Саамы ей творят весной молитву: «Луот-емень, береги наших оленей», а осенью благодарят: «Спасибо тебе, Луот-емень, что по­берегла наших оленей».
  Луот-емень помогают пасти оленей ее помощники Пуаз-олма и Пуаз-емень (муж и жена), они же берегут их от волков. С Луот-емень они живут мирно. Обличьем Луот-емень, как человек, только вся в шерсти.
  Рассь-айке — хранительница оленей, богиня травы и пастбищ. О ней у саамов есть особенный миф. Под ее покровительством олени так размно­жились, что съели всю траву и стали погибать от голода. Тогда бог Кав­врай создал волка, чтобы тот очистил землю от падали и сократил число оленей, человеку же для защиты дал собаку.
  У В. Чарнолуского в сказке «Разиайке и тала» пишется: «Разиайке по-прежнему правит порядок в своем чуме и песни поет травам, ягелю рост дает, и золотое веретенце в руках ее вертится. То она в сторону юга завьет его — олени по ветру на север потянутся, то завертит его на север — олени на юг поворачивают. А вокруг чума оленицы малые пыжики, бегают резвятся, иг­рают и прыгают вокруг чума хозяюшки-матери их, Разиайке.
  Но, может, оттого, что саамы нарушили запрет Мяннташша, может еще по каким причинам, только со временем в Лапландии олени-дикари пере­велись. По этому поводу существует своя легенда о том, как решил один нуэйт пополнить Лапландскую землю дикими оленями.
  «С тремя саамами поплыл к Шведскому берегу. Сам вышел, а товарищам сказал: возьму я там олений рог и грызть буду, вы ничего у меня не спраши­вайте и не препятствуйте. Возвратился с берега — во рту рог. Стал на корме в лодке, а саамы за весла взялись. Смотрят — за ним и олени плывут. Нуэйт спешит, рог грызет, дошел до ветвей и показывает спутникам, чтобы те отру­били их, не поняли саамы знаков его, не сделали, что нуэйт велел. Когда уже домой приплыли, упрекнул их нуэйт: что, мол, ветви рогов не отрубили. Те­перь у них только приплывшие олени будут, да и те недолго продержатся. Поэтому и нет в Лапландии сейчас оленя дикого...»
  Ну, а Мяннташш, с которого начался этот рассказ? Он и по сей день в легендах живет. Слово-то «мяннташш» от саамского «мьянна», что значит бархатистый мех, покрывающий молодые ростки оленьих рогов на первом-втором месяце.
  Олень Мяннташш у саамов был тотемным животным, поэтому в тундре многие названия звучат: Мяндозеро,
 Мяндоручей и так далее. И около полусотни топонимов с названием дикого оленя — коньть. Например, Конньтяввр — озеро Дикого оленя, Коянньтвунн — залив Дикого оленя, Рендаяур — озеро рехкающего самца дикого оленя и так далее.
  В одной из самых популярных легенд о Мяннташш говорится, что ста­рик со старухой сосватали своих трех дочерей ворону, тюленю и оленю, а затем через какое-то время решили посмотреть, как дочки живут. Пришли к гнезду, где жила одна из дочерей, а им навстречу полудети полуворонята бегут, да дочь с выклеванным глазом выходит. Пробыли день, посмотрели и пошли ко второй. Добрались до тюленьего логова, что из костей было сооружено, и встречают внучат своих, наполовину тюленей, да дочь с отгрызанной рукой. Погостили день и к третьей дочери направились. «Мяндаш-жена из вежи вышла, одетая в суконное платье, длинное и черное, глад­кое платье», по тундре полудети полуоленята бегают. Олень-муж о жене заботится, в доме все прибрано — любо-дорого глядеть. Стали родители у младшей дочки гостить. Смотрит мать, как дочь ее шкуры мок­рые после сна детей не сушит, а выбрасывает, и стала бранить. Послуша­лась дочь своей матери, вывесила шкуру сохнуть. Вернулся Мяннташш из тундры, почуял кислый запах и воскликнул жене: «Зачем положила посте­лю сушиться?» — и, не выдержав этого запаха, вновь из человека в оленя обернулся и в тундру побежал, а за ним и дети следом тронулись.
  Первое, о чем говорится в этой сказке, так это о том, что и сам Мяннташш был охотником на диких оленей, одевался в шкуры диких и спал на них. Поэтому ему так необходим был запах свежих оленьих шкур — в чистых шкурах он мог охотиться. Запах же «кислых шкур», замоченных детской мочой, был невыносим. Мяннташш понимал, что если он задержится в веже, то запах перейдет на него, и он уже никогда не сможет быть охотником на дикарей. Не зря же саамы перед охотой на диких оленей несколько дней спали в нежилом помещении, чтобы запах жилья выветрился от их одежд. А второй смысл, заложенный в этой легенде, высказали американские кар­тографы Майкл П. Робинсон и Карим-Али С. Кассам: «На гео­графическом уровне структурного анализа легенда о Мяндаше сообщает нам о трех возможных средах супружеской жизни на Кольском полуост­рове — в море, в воздухе и на земле. Семейный очаг тюленя — логово в океане, ворона — гнездо в небе, Мяндаша — хижина в тундре. В незапа­мятные времена, когда саамы выбирали себе место для проживания, они должны были сделать выбор между тремя разными средами... Сейчас все саамы имеют человеческий облик, но они ближе всего к оленям по духу, по восприятию и, возможно, потому, что они любят мясо оленей — по теле­сной оболочке. В самом деле, саамы рассматривают жизнь с оленями в тун­дре как наиболее духовно возвышенную. Вот почему старики саамы прого­варивают, что если все олени исчезнут, пропадет самобытность саамов, да и сам саамский народ тоже исчезнет».
  Да, олень для саама — последняя возможность, которая еще позволяет кормить себя и свои семьи, но она тает с каждым днем, как и их надежда на возрождение некогда совхоза-миллионера. Одомашненные животные в последние годы все более становятся дикими, уходят на вольный выпас. Пастухи — к ним, а они хвосты покажут и были таковы. И отела нормаль­ного многие годы нет, а пыжиков пастухи практически и не видят, так как перестало стадо во время отела в куче жить, важенки сами по себе телятся, если так и дальше пойдет, придется саамам к своему древнему промыслу — охоте на дикаря возвращаться...

  Н. П. Большакова "Жизнь, обычаи и мифы кольских саамов в прошлом и настоящем"

Популярные сообщения из этого блога

Семилетний стрелок из лука

Саам - богатырь

Гирвас - озеро