Песня о Мяндаше

    Были эти люди. Был Мяндаш. Мы все, живущие тут, на нашем Теплом наволоке, все мы кровей его жены — Мяндаш-каб, Матрены. Семиостровцы‚ те уже не наших кровей, у них и речь другая. А что до Каменчан, то все мы каменского роду, все мы ментушане, хоть и разные фамилии — Койбины, Телыши, Матрехины, — все одной крови народ, все — нашего роду. Вот хочешь верь, хочешь не верь — воля твоя, а так оно есть, Был Он, и эти люди все были, и эта Мяндаш-каб была. Она нам вроде матери приходится — мадерахке. Это так же верно, как вот я против тебя сижу. Это надо понять, раз я тебе говорю эти слова, я жив человек, так и он был жив человек. 
     Не я эту песню знала — мой муж. Илья жил охотой, и ни о чем другом заботы у него не было. Всю дикарью повадку он знал — и у нас, и в сторону Коло, вся земля ему была как открытая душа. Илья неделями пропадал в лесах и на Кейве. И каждого возвращения его я ждала, как в первый день свадьбы нашей.
     Набегает словно сон или видение... И родится из глубины души волна: что это явь или мечтание такое? И эта волна родится, бежит живыми словами в груди… Так Илье моему, бывало, придет эта песня волной, и он запоет. Соседи услышат — все придут, его не трогают, словечко никто не скажет, а он поет. Там же, где дитятко убегает от матери‚ — слезами поет и мы все в слезах омываемся.
     В Каменском мы с ним жили, от роду его. В нашей жизни на нашем жилом месте не было и не бывало драк или свары, пока он жил. Если он прознает, что между соседями завелся раздор — он просит меня звать к себе тех людей. Обязательно в тот час звать, как застигнет его эта песня. Они придут к нему. Найдет он для них нужное слово — помирит.
     Это не сказка. По-нашему ловта называется. Это истинно живое было. Его духом жили мы. Жили и хвалили бога.
     Какой Илья был из себя? А... худощавый был мужик, ростом высок, волос черный. Глаза словно не нашего житья, песню запоет — не веселыми глазами смотрит, тоскует. На охоту — не ходил, а летал; загорится, все забудет, глаза веселые, пойдет и зачнет свою песенку:

     Спасибо тебе, осень черная!
     Ах да спасибо тебе, суземок великий!
     Спасибо, суземок, за жизнь твою.
     Сыт я человек.
     Спасибо за оленя дикого,
     За рога его красивые!

     Я от него грубого слова не слышала. 
     Никто этой ловты по-нашему не знал и не знает, и никто при нем, ни после него этой песни не пел. Только он один мог петь от начала и до конца. Унес он эту песню. Я знаю сказать ее, а родятся ли слова его песней, то не могу знать. Если родятся — поспей записать, твое счастье. 
     Плакать буду — не мешай.

     Жил старик и старуха. Ну, и родились у них три дочери. Жили и жили. Старуха встала утром и принялась огонь разводить, а тут у лыпса ворон крыльями затрепыхал. Старуха испугалась: 
     — Вставай, старик, скорее!
     Старик поднялся и выглянул из вежи. А перед ним предстал красивый человек большеносый, весь в черном, воронова крыла.
     Старик позвал гостя в вежу, а старуха питенье и еденье на стол подала. И вот завелась беседа, началось сватанье.
     Человек просит в жены дочку. Старики стали дочку отдавать и отдали старшую.
     Ну‚ и пошла дочка их с мужем в свой новый дом. А старик со старухою живут—поживают. 
     Жили и жили. Старуха стала огонь разводить. На лыпс глянула — ласты морского зверя виднеются. Испугалась старуха: 
     — Вставай, старик, скорей! 
     Старик поднялся и выглянул из вежи, а перед ним предстал морской зверь. В вежу вошел — толстым человеком сел у очага. Ну, поели и попили, и беседа завелась. Сватанье началось. Жирный человек начал сватать у стариков дочку. Старики стали дочку отдавать и отдали среднюю. 
     Морской зверь домой пошел, жену к себе повел. А старик и старуха по-прежнему зажили.
     Жили и жили. Однажды стала старуха огонь разводить, на лыпс глянула, а в нем рога дикого оленя красуются.
Старуха испугалась:
     — Вставай, старик, скорее!
     Старик встал, из вежи выглянул, а перед ним Мяндаш — дикий олень. Старик Мяндаша в вежу позвал. Он в вежу вошел — человеком предстал, очень красивым.
     Старуха питенье и еденье на стол подала, ну, и завелась беседа. Сватанье началось. Мяндаш просит в жены дочку. Старики стали дочку отдавать и отдали младшую. Мяндаш—парнь ушел домой с молодою женой.
     Старик и старуха вдвоем остались. Пожили — надо к детям в гости сходить, проведать, как они живут.
     К ворон—зятю пошли. Стали подходить — вороновы дети вокруг веши летают. Увидели и закричали:
     — Мама, мама, бабушка с дедушкой к нам в гости идут!
     Дочерь старшая из вежи вышла. Отец и мать к дому приблизилисс — она подошла, поздоровалась с отцом, с матерью и в вежу их ввела, а глаз—то один выклеван у дочери их... Наготовила она еденья и питенья, и стали они есть и пить. Пока пили они и ели — солнце закатилось, ворон—зять в вежу вошел человеком. Поздоровались. Вместе сели, поели объедков разных, попили и спать повадились.
     Утром проснулись, поели, попили, с дочерью и зятем попрощались и домой пошли. 
     Недолго пожили. Зятя, морского зверя, проведать пошли. К зятю пришли, тут тюленята-серки у вежи играют и матери кричат: 
     — Мама, мама, бабушка с дедушкой идут! 
     Ну‚ и дочь средняя из вежи вышла к отцу и матери навстречу, а рука-то наполовину отгрызена. Ну, поздоровались они, отец и мать в вежу взошли. 
     Наготовила дочка еденья и питенья, и стали они есть и пить. Ну, солнце закатилось, зять толстым человеком в вежу вошел. Поздоровались. Вместе сели и угощались разной рыбой и наедой, и спать повадились. Утром, встав ото сна, поели и попили, с дочерью и зятем попрощались и домой пошли.
     Вернулись домой, пожили недолго — к Мяндаш—зятю направились. Идут, пришли к веже; Мяндаша дети, Мяндаш—парнь, все мальчики, один к одному, увидели их и закричали:
     — Мама, мама, дедушка с бабушкой к нам в гости пришли!
     Мяндаша жена из вежи наружу вышла, а сама—то одета в суконное платье, длинное и черное, гладкое платье. Отец с матерью поздоровались, она их в вежу ввела и начала готовить питенье и еденье.
     Вот и солнце закатилось. Тут чистые двери открылись, Мяндаш свежего мяса положил, внутрь вежи заглянул и увидел, что тесть с тещей у него в гостях. Мяндаш в вежу вошел человеком и перед тестем и тещей пригожий предстал. Поздоровались. Мяса свежего, мясного отвара поели, попили и спать повадились. Утром, встав ото сна, зажили. Мяндаш—зять охотиться ушел. Бабушка сплела красные ошейники для каждого внучка и повязала им на шеи. Внучки играли в этих красных ошейниках и все было хорошо.
     Жили и жили. Мяндаш—зять домой возвратился оленем с рогами красивыми, а в дом войдя — человеком, и спали ночь, а утром, встав, старик и старуха назад домой отправились‚ в свою вежушку. А Мяндаш—зять их не пускает, оставляет здесь в его доме жить. 
     Старик один ушел. Что было добра, что было живота, у себя дома собрал и назад вернулся. Ну, и стали жить.
     Жили, жили. Старуха стала браниться, что не по ее обычаю здесь поступают: постель мокрую после сна детей надо сушить, а не выбрасыватьв воду. Жили, жили, и Мяндаша жена послушалась мать положила мокрую постель на дверь, сохнуть на солнце. И забыла. Солнце закатилось. Мяндаш вернулся домой, к дверям вежи подошел, а на них постель положена сохнуть, от нее кислый запах детский исходит. Мяндашу этот запах в ноздри ударил, ему уши стянуло назад, он чихнул, а обернуться не мог, не мог он принять человеческий облик.
     Мяндаш воскликнул: 
     — Зачем положили постелю сушиться? — и побежал в лес, в тундры побежал...
     И все дети, все Мяндаш—парнь, ребятки его, все за ним побежали один за другим.
     И даже самый маленький, тот, который на коленях у матери был и грудь сосал, и тот встрепенулся, в теленочка—сосунка превратился и побежал за ними вослед.
     Мяндаш-каб осталась одна, вскочила, за ним метнулась, маленького зовет к себе на колени, домой к себе зовет: 

     Ты поди ко мне, сынок, поди, 
     Есть у мамы молоко в груди,
     Ты поди, сынок, ко мне, поди,
     Припади, сынок, к моей груди,
     Отогрейся у моих колен.
     Ты поди ко мне, сынок, поди...

     А Мяндаш-парнь отвечает ей: 

     Не вернусь я, мама, не вернусь,
     Мне раздолье дикое милей,
     Жар моих рогов меня зовет,
     Фырканье ноздрей меня влечет,
     Дальний хруст копыт меня влечет,
     Пуркой поиграть меня манит. 
     Не вернусь я, мама, не вернусь...

     Тогда ответила мать:

     Если к Матери не возвратиться ты,
     От бесчестного уйди, сынок,
     Но к счастливцу ближе подходи,
     Ты сыщи охотника, сынок,
     Ты закрой—прикрой свои глаза,
     Не беги от пулюшки своей,
     Пусть пробьет она твои бока,
     Подойдет небесный человек,—
     Хлебом-солью будешь ты ему.

     Супруга Мяндаша, Мяндаш-каб, осталась одна. И стала жить, и замуж вышла. Замуж вышла — не живет, а плачет, — своего Мяндаша вспоминает.
     Мяндаша вспоминает — песню поет:

     Кипел большой котел, бывало,
     И пламя днище обнимало,
     И был просторен лыпс.
     И пламя очага сверкало,
     И лыпс родной обогревало...
     Да все давно ушло.
     Теперь с отродьем человека
     Небесного живу.
     И котелочек с ноготочек
     Себе варю.

     Однажды спала Мяндаш-наб, и приснился ей сон. Мяндащ приснился, привиделся ей Мяндаш мужем. Он сказал ей ласковым голосом: 

     Жаль тебя мне, женушка.
     Знаю я, родимая,
     Как живешь ты, мучишься,
     Как ты горе мыкаешь.
     Молви слово мужу ты:
     Пусть стрелит—застрелит он
     В месте во святом меня,
     Пусть придет он раненько
     И меня добычею
     Заберет—захватит он.
     А мою постелю пусть
     Под свою подлежит он
     И не кажет улице.

     Утром встала Мяндаш—каб и научила мужа велению Мяндаша.
     Муж послушался. Он пошел на то место и подстрелил дикого оленя. Добыл и принес свежее мясо. 
     И стали жить. И муж стал хорошо промышлятъ.
     Ну, и стали жить, а теща бранит дочку, зачем она не сушит постелю, а бросает в проточную воду. Послушалась дочь своей матери, положила шкуру сушиться на солнышко, а сама ушла в вежу. Солнце закатилось. Женка из вежи на улицу вышла, чтобы шкуру прибрать, а постели—то нет! 
     Невесть куда делась постеля!

Записано со слов Даниловой Татьяны Филипповны (1874 г. р.). - В первом браке была замужем за А. Ф. Матрехиным, знаменитым охотником на дикого оленя и исполнителем песен о Мяндаше. Свой запас сказок характеризовала такими словами: "У меня столько мешков сказок, что их все не перепишешь и не переслушаешь, их спалить - огня не хватит". Запись 1927 года на саамском языке.



В. В. Чарнолуский "Саамские сказки" 1962 г.

Популярные сообщения из этого блога

Семилетний стрелок из лука

Саам - богатырь

Гирвас - озеро