Путешествие по Лапландии

Из деревни Пельдовуома Кастрен и товарищи его взяли с собой двух крестьян Эрика и Ессиэ в проводники.
«Дождь лил почти без перерыва весь первый день нашего пути, когда мы, говорит Кастрен, проезжали по реке Пельдаёки. Только к вечеру прочистилось небо и выглянуло из-за туч; живительный блеск разлился по темной поверхности воды, осветились цветы и деревья. Рыбы показались из воды и пернатые повылетали, щебеча, из своих гнезд. Чувство радости проникло также и в наш кружок. Сидя на руле, запел Эрик на старинный однообразный напев о чудесных походах Вэйнэмэйнена в Похъёлу, о прекрасной дочери Лоухи и т.д. С удивлением услыхав в пределах Лапландии звуки, все реже и реже раздающиеся в самой финляндии, стал Кастрен расспрашивать Эрика о происхождении жителей Пельдовуомы и узнал от него, что род его начало свое ведет из богатой песнями Карелии. Предка своего, поселившегося в Лапландии, называл он Айсари, у которого, [221] утверждал он, был сын Пэйвиэ, приобретший в финской Лапландии громкую славу вместе с тремя сыновьями своими. Эрик обещал рассказать на ночном привале о чудесных подвигах рода Пэйвиэ; но, перед передачей его рассказов, позволяем себе сообщить следующее извлечение из «Описания Торнеосской и Кемской Лапландии», составленного в 1672 г. пастором магистром Торнеусом (Tornäus).

«В одной деревне Пэльдо-Ерф жил один Лопарь, Пэдер-Пэйвие, честный, зажиточный я богобоязненный Лопарь. Он был убит два года тому назад. У него много было сыновей. Задолго прежде он верно служил вместе со всеми домочадцами своему Сейде и почитал его. Раз приключилась ему беда: стало падать много оленей. Вот призвал он себе на помощь Сейду, усердно молился; но ничто не помогало: олени все падали. Наконец пошел он со всеми сыновьями к идолу и взял с собою множество хворосту; убрав идола свежим ельником, приносит ему в жертву шкуры, рога и головы павших оленей, и отец и сыновья на коленях усердно молили Сейду, чтоб он открылся им каким бы ни было знамением, если он по истине Бог. Но как никакого знамения не последовало, хотя они целый день молились ему, подобно жрецам Ваала (I Цар., 18), то, наконец, они встали и побросали весь принесенный с собою хворост на идола и подожгли его. Так они низвергли кумира всей деревни. И когда язычники хотели убить его, он отвечал им, подобно Гедеону (Книга Судей, 6). Лопарь Пэйвиэ так был тверд в своей вере, что когда злодеи пошли против него, наперед объявив, что хотят его околдовать, то он начал против них петь Trones och Fader vårs sånger и проч. Потом он сжигал все Сейды, где их ни находил, и старшего сына своего, именем Вуолабба, послал на житье в известную лопарскую деревню Энарь, которая трем князьям повинна данью, чтобы и там истребить все кумиры и Сейды, чего в той деревне было много. Вуоалабба все так и сделал, почему и принужден был бежать в королевство Норвежское, где и поныне живет».
Из этих слов Торнеуса очевидно, что род Пэйвиэ, вопреки свидетельству рассказчика, происходит от Ло[222]парей, в чем и сами они торжественно удостоверяют. Род этот, как говорит Торнеус, прославил имя свое в славной борьбе за христианство. Тоже признает и предание; но, по его свидетельству, Пэйвиэ с тремя сыновьями своими отличился и многими богатырскими делами и особенно битвами с русскими Карелами, которые в преданиях Лопарей обыкновенно являются под именем Русских. Со своей стороны и Карелы хранят память о воинских подвигах рода Пэйвиэ, и в самой Калевале Пэйвиэ и Пэйвэн пойка упоминаются, как враги народа Калева. Хотя, конечно, предания Лопарей и Карел об этом роде имеют уже мифический оттенок, тем не менее, нечего сомневаться в их исторической основе, так как исторически известно, что Карелы прежде беспрерывно предпринимали походы в Лапландию.
Об отце Пэйвиэ Эрик знал немного, разве то, что он был сильным богатырем в войнах с Карелами, «которые большими толпами ходили в Лапландию для грабежей и разбоев, разными муками выпытывали у жителей, где зарыты их клады, и не ворочались назад, не переполнивши лодок своих серебром и другими дорогими вещами». Пэйвиэ был особенно подвержен хищничеству Карелов, так как обладал непомерными сокровищами. Главное его богатство состояло в оленях: они были так многочисленны, что для ухода за ними он держал тридцать работников и столько же работниц. Кроме того, у него был огромный запас серебра, что незадолго до своей смерти он зарыл в землю, так что никто впоследствии не мог сыскать его.
Из трех сыновей Пэйвиэ, Олоф, по словам рассказчика, был самый знаменитый. Высокий, сильный и храбрый, как отец, он также поставил себе задачей жизни борьбу с русскими Карелами. Один богатырский подвиг Олофа против них изобразил Эрик в таких словах: «Однажды Олоф задумал идти куда-то и, между тем, опасаясь прихода неприятеля на свою землю, притащил на скалу огромнейшее дерево и положил его перед своим шалашом, а жене приказал говорить неприятелю: «наш сын принес это сюда». Вот вскоре затем пришла шайка Русских, и тотчас заметили они это бревно. Не могли понять они, как оно взобралось на такую крутую скалу, и пытали о [223] том молодую жену Олофа. Она отвечала, как муж приказал. Удивились Русские, что такая молодая баба родила такого сильного богатыря, и от грабежа удержались. Между тем, решили они ожидать прихода Олофа и, во что бы то ни стало, лишить его жизни. Но как пришел Олоф, никто не посмел его тронуть. Но все-таки хвалились Русские, что в их земле есть такой богатырь, что одолеет Олофа, и звали его с собою в Россию померяться силами с карельским богатырем. Олоф вызов принял и пошел с Русскими в землю их. Как сошлись оба богатыря, то стали здороваться, пожимая друг другу руки, причем, Русский крепко сдавил руку Олофа. Тогда Олоф схватил своего сопротивника за туловище и кинул его наземь. Русский поднялся и накинулся на Олофа, но снова был брошен наземь. Олоф предостерег его не пытать больше своего счастья; но Русский с яростью на него бросился. Олоф опрокинул его в третий раз и избавил его от труда подыматься».
В доказательство силы Олофа передал Эрик еще другие рассказы. Один из них гласит так: «Раз Олоф ворочался с рыбного лова и на озере Энаре настигнут был противным ветром и непогодою. Опасаясь грести против волн, грозивших потопить его лодку, нагруженную сетями и рыбой, решился он пристать к берегу. Пристав, взвалил он тяжелую лодку на плечи и понес ее на себе». Другой рассказ был следующего содержания: «Раз Олоф ходил по лесу, видит — Стало силится поднять камень. А камень был такой неслыханной величины, что Стало поднять его не мог, почему стал его тихо ворочать. Притаясь, поглядывал Олоф на усилия Стала, наконец вышел из своей засады, посмеялся бессилью Стала и перенес камень на место, куда следовало. Со страха бросился Стало бежать. Олоф сначала дал ему время бежать, потом рассерчал и пустился вдогонку за ним. Добежав до реки Нейды, перескочил Стало на другой берег и думал, что теперь он спокоен. Hо Олоф перепрыгнул вслед за ним и положил его на месте». К рассказу этому следует прибавить, что Сталокь(Staloh мн.ч. от Stalo) у Лопарей совершенно соответствует jättar (великанам) Шведов, jättiläiset и hiidet (в ед.ч. hiisi) Финнов. Сталы рисуются обыкновенно [224] у Лопарей племенем диким, людоедами. Во время язычества они в большом числе были распространены по всей Лапландии, по введении же христианства удалились на острова приморские.
Олоф явил также множество удивительных примеров своего проворства. Так, однажды, на бегу за хвост поймал он волка, гнавшегося за его стадом оленей, и убил об скалу. В другой раз охотился он за дикими оленями вместе с верным своим слугой и постоянными работником Валле, и когда промчалась перед ними самка дикого оленя с теленком, то Олоф намеренно пропустил их. Когда Валле стал за то упрекать своего хозяина в его неуместной хвастливости, то Олоф погнался за оленями, самку убил, а теленка поймал живого. Эту ничтожную для него добычу подарил он работнику, так как у Олофа было в обычае не гоняться за оленями, если они не в большом стаде.
Что говорит Торнеус о Пэйвиэ, отце, или, как он называет его, Пэдер Пэйвиэ, и об его обращении в христианство, то почти то же самое рассказывал Эрик об его сыне Олофе. Сперва долго он был ревностным язычником; но когда слово нового учения коснулось его уха, то он решился испытать своих старых богов. Он ударил по волшебному инструменту, чтобы узнать по звуку колокольчиков об исходе предположенной им охоты. Инструмент предвещал удачу, охота тем не менее не удалась. В другой раз стал он в дождливую погоду разводить огонь и призвал всех своих Сейд на помощь. Но его желание не исполнялось. Вот помолился он истинному Богу, и тотчас получил огонь. После этих испытаний Олоф сжег все заколдованные инструменты и истребил своих Сейд и все языческие памятники, которым прежде поклонялся.
О другом сыне Пэйвиэ, Исааке, рассказывал Эрик, что он был ловким стрелком. Он стрелял так метко, что попадал в рыбу (Salmo thymallus), когда она выглядывала из поверхности воды. Также воевал он с такь называемыми Русскими, против которых много совершил блестящих богатырских подвигов, из которых, по рассказу Эрика, Кастрен отметил следующий. «Во главе шайки Русских, опустошавших Лапландию, был один с головы до ног [225] вооруженный русский молодец. Броня его так стесняла, что сам он и ложки не мог поднести ко рту, а всегда кормил его раб. Вот Исаак и натянул свой лук и, когда раб подносил ему ложку ко рту, пустил он свою стрелу, и угодила она молодцу прямо в глотку».
Имя третьего сына Пэйвиэ было Иоанн. О нем сказывал Эрик, что то был один из могучих волшебников, которые теперь перевелись на белом свете. Свое волшебное искусство он нередко обращал против Русских, приходивших грабить их страну. Однажды заставили они его вести их к тому месту, где предполагали большую добычу. Иоанн повел их по крутизне скалы Паллас, и силой чар его в пропасти загудели колокола, зажглись огни и привиделись им целые деревни. «Сюда ведет дорога, — прибавил Иоанн, — и, чтобы никто не заблудился в темноте ночи, я пойду перед вами с огнем в руках». Потом бросил он свой светильник в пропасть, а сам невидимкой остановился на скале. Русские все, следовавшие за огнем, попадали в пропасть.
Последний рассказ во всеобщем ходу и у Лопарей и у Финнов, но не всегда относится к сыну Пэивиэ, но чаще к другому известному богатырю, который называется у Финнов Лаурукайнен, у Лопарей Лайурукадж. О нем Эрик знал много преданий. Его речь была обращена к Кастрену:
«Как будешь ты в настоящей Лапландии, то узнаешь, что Лопари проводники отличные. С детства рыскают они, словно псы, знают на расстоянии нескольких верст каждый камешек, каждое деревце, каждый ключ. Но никогда никого еще не было, кто бы так знал Лапландию, как Лаурукайнен. Потому-то Русские в своих набегах и старались им пользоваться. И Лаурукайнен не отказывался быть их вожаком. Умен он был: всегда так дело улаживал, что Русские не миновали никогда постыдной смерти, лишь только попадались ему на руки. Однажды взялся он провести их по озеру Оунасэрви (Ounlasjärwi). В дороге Русские проголодались и просились у Лаурукайнена пристать к одному островку. Утолив здесь свой голод, завалились они спать, но прежде поставили сторожей к своим лодкам. Их было семь (по другим, три), все были нагружены припасами и на[226]грабленными вещами. На беду Русским, сторожа их заснули. Вот Лаурукайнен и сносит в лодку все, что Русские забрали с собой на берег: и топоры, и мечи, и котлы, и припасы. Тут спустил он лодку на воду и едва успел вскочить на одну из них, как в тот же миг проснулся сторож. Хватился он тут за свой меч, но его нет. Обезоруженный, вскочил он в воду и ухватился за ближнюю лодку, ту самую, где сидел Лаурукайнен. Тот взял меч и отрубил своему неприятелю пять пальцев, которые, вместе с золотым кольцом, упали в лодку. Сторож поднял страшный шум; но Лаурукайнен был уже посередине озера, когда Русские поспели к берегу. В горе Русские стали умолять Лаурукайнена о помиловании: «Приезжай сюда, милый братец: здесь поешь каши со шведским маслом своей ложкой (по другим, ложкой своего хозяина)». Лаурукайнен отвечал: «Есть у меня и каша, и мука». Видя, что просьбы не помогают, один из них закричал: «Приезжай сюда: мы вольем тебе в глотку растопленного олова». После этого Лаурукайнен девять дней и девять ночей объезжал кругом острова и стерег Русских, чтобы не ушли куда. Как пристал он на десятый день к берегу, то все Русские уже повымерли, кроме одного, и тот едва двигал головой. Остров, где случилось это происшествие, поныне слывет Карельским (Karjalan saari)».
«В другой раз, — продолжал Эрик, — Русские взяли себе Лаурукайнена в гребцы для проезда вниз по Патсъёки. Как подъехали они поближе к находящемуся тут водопаду, Лаурукайнен связал их все семь лодок вместе и велел им лечь лицом ко дну, чтоб не прийти в ужас от страшного шума. Не подозревая никакой хитрости, Русские доверчиво исполнили его приказ. Тут Лаурукайнен направил лодки прямо к берегу, сам вскочил на подводный камень, а Русские все погибли в водопаде».
«При другом обстоятельстве он навел лодку с Русскими на подводный камень. Лодка вдребезги, и Русские погибли до единого. Лаурукайнен спасся и на этот раз, так как ярость волн, или по-фински weden ärimys, не совладала с ним».
«После таких молодецких подвигов Лаурукайнен [227] стал так ненавистен Русским, что они решились, во что бы то ни стало, лишить его жизни. Только после долгих трудностей и множества неудач посчастливилось им. Однажды они накрыли его в его клети и были уверены, что теперь он в их руках. Перед избой Русские с нетерпением дожидались, когда он выйдет, и вынуждали его к тому угрозами. Но Лаурукайнен вовсе не торопился, а, с величайшим хладнокровием, набивал из мяса чучело, наряжая его в свой тулуп; а Русские тем временем кричали все громче и грозили, что ворвутся к нему в избу, если он сам к ним не выйдет. Наконец Лаурукайнен выбросил к ним на землю чучело в тулупе. Русские кинулись на него с копьями, приняв его за самого Лаурукайнена. Пользуясь суматохой, Лаурукайнен выбежал и так околдовал Русских, что они, думая убить Лаурукайнена, поубивали друг друга и погибли все до последнего человека».
Этот же рассказ слышал Кастрен после и от многих других, с той только разницей, что Лаурукайнен набил свой тулуп пухом, кинул его им, а сам давай бежать, когда Русские покрылись облаками пуха.
Едва Эрик окончил свой рассказ о Лаурукайнене, как приблизились путешественники к небольшому озеру, именем Сейдаерви. От Эрика узнав его название, Кастрен заметил, что озеру надо скорее прозываться Сайвоерви, так как вода была весьма чиста. И, по рассказам Лопарей, такие озера часто носят это прозвище, основанное на давнишнем у них представлении, что в озерах этих живут божества, называемые Сайво; о них говорят, что они в своих водах запрещают лов рыбакам, почему всяк, кто пытает в них свое счастье, старается обмануть богов тихой греблей. Это замечание Эрик пропустил без всякого внимания, оставаясь при своем убеждении, что настоящее имя озеру Сейдаерви, и по той причине, что на возвышавшемся налево от нас мысу стоял прежде лопарский Сейда. Кумир принадлежал славному волшебнику, по имени Ломпсоло, у которого, с его помощью, всегда был богатый лов. На противоположном берегу устроил себе тоню другой волшебник; но у него не было никакого Сейды, и ловля потому была неудачна. Желая [228] переманить к себе счастье и он в то время, когда Ломпсоло спал, перевез к себе его кумир. Теперь все пошло наоборот: у него лов всегда счастливый, а к Ломпсоле, прежними удачами обязанному своему Сейде, ни рыбки. Но Ломпсоло так дело не оставил. Он достал себе нового Сейду, и опять пошла к нему вся рыба, пока второй волшебник снова не похитил у него Сейды. Чтобы положить конец этой распре, уговорились оба волшебника сойтись на ближней горе и вступить в поединок, избрав оружием одни волшебные чары и заговоры. Ломпсоло, отправляясь на назначенное место, оборотился в оленя, чтобы противник его не признал. Но второй, уже дожидавшийся его, как только увидел, что по горе скачет олень, закричал ему издалека: «Ты Ломпсоло». Не пытая далее своего счастья, Ломпсоло признал себя побежденным и убежал, признав, что, без помощи Сейды, нельзя мириться с противником».
На дальнейшем пути своем наш путешественник сошелся с одним рыбаком, который, после приличных угощений, сообщил несколько любопытных рассказов. К несчастью, водка же лишила их необходимой связи. Наименее перепутал он следующий рассказ о Иоанне Пэйвиэ и о славном волшебнике, по имени Торагас.
«Одна ведьма из Русской Лапландии, именем Кирсти Ноухтуа, отправилась в Киттилэ, чтобы согнать на свою землю всех диких оленей. Пэйвиэ, знавший ее умысел, посылает Торагаса в Ивалоёки околдовать там ведьму и задержать оленей. Как пришел туда Торагас, стал он прилежно следить за оленями: он подозревал, что ведьма оборотится в оленя. Но в целом стаде не нашлось, по его мнению, ни одного оленя, которого можно бы было почесть за оборотня Кирсти. Всего менее казался ему подозрительным один тощий, хромоногий и дурно сложенный олень. Только уж когда увидел он, что, между тем, как прочие олени переплывали речку, этот же последний нырял в ней, только тогда убедился он, что это и была ведьма. Но когда они достигли противоположного берега, то Торагас уже ничего не мог сделать. Вернулся он назад к Пэйвиэ и все рассказал ему. Тот посылает Торагаса в Русскую Лапландию, чтобы хорошенько разузнать о названии, качествах и проч. [229] этой ведьмы. Когда Торагас выполнил поручение, к его удовольствию, он мог уже силой этих волшебных чар вернуть назад этих оленеи. Действительно, они помчались с таким топотом, что Торагас уже на расстоянии шестнадцати верст слышал их шаги.
Подобного содержания была большая часть рассказов, сообщенных Кастрену рыбаком. Они гласили о делах известнейших шаманов, и особенно восхвалялась способность старинных шаманов оборачиваться в кого или во что бы ни было. Поверье о такой силе шаманов некогда было распространено повсюду, и в Финляндии, и в особенности в Лапландии, где доселе еще не совершенно исчезло. По крайности наши финские Лопари уверяют, что в Русской Лапландии есть шаманы, которые, подобно Пэйвиэ, Торагасу и др., оборачиваются в оленей, медведей, волков, рыб, птиц и т.д. В подобном превращении шаман называется Вироладж у Лопарей, Виролайнень у Финнов, что собственно означает Эста. Рыбак пропел Кастрену одну финскую песню, которая говорит о множестве подобных превращений. Так как песня эта лишена всякой внутренней связи, то содержание ее передается вкратце. Песня начинается жалобами одного волшебника Каркиаса о приключившейся беде с его родиной: колдовством своим Торагас угнал из нее всех диких оленей в Киттилэ. Далее описывается позор Каркиаса, понесенный им от «злого недруга». Торагас убил его и бросил в озеро. Но здесь Каркиас снова ожил и несколько лет пробыл здесь в измененном виде, под кожей одной щуки. Потом Торагас поймал эту щуку и три года держал ее в своем амбаре вместе с Каркиасом. Освободясь от нее, Каркиас снова принял человеческий вид, но однажды на охоте быль пойман Торагасом и снова был убит. После того Каркиас ожил от песни, но уже в могиле. Здесь впомнил он о своем сыне и лишь только выразил желание с ним повидаться, тотчас же прилетел к нему сын в виде глухаря. Рассердясь на то, что сын сравнялся с ним в колдовстве, Каркиас закидал его упреками. Озлобленный сын улетел. Отец оборотился в гоголя, погнался за сыном, настиг и вернул его назад. Тут отец и сын [230] вступают в крепкую перебранку, окончившуюся тем, что сын навсегда покинул отца.
Верные нашему обещанию, опускаем множество подробностей о личных приключениях нашего путешественника, как не представляющих ни малейшего интереса для этнографа, и переходим прямо к следующим занимательным страницам.
Наши путешественники прибыли в деревню Ютуа. То была первая виденная ими лопарская деревня.
«Вид лопарской деревни, — говорит Кастрен, — нельзя назвать приятным, по крайности в летнее время. По земле повсюду валяются рыбьи кишки, кожа, протухлая рыба и всевозможная нечистота. Я вынес не без отвращения эту первую картину, как предстояла другая еще ужаснее. Сквозь щель юрты проползает пара людей, покрытых грязью и гадинами так, что содрогаешься при одном взгляде на них. Сами глядят они на это обстоятельство очень равнодушно. Учтивость требует, чтоб каждый из обитателей юрты, не исключая малых ребят, приветствовал путника пожатием руки. Как окончится в совершенном молчании эта церемония, то всегда почти задаются следующие вопросы: «Мирно ли в земле? Как здоровье Царя, епископа, губернатора?» В Юутуа, кроме того, спросили меня, где моя родина, и, узнав, что она далеко за горами, спросил меня один Лопарь, не родом ли я из той земли, где табак растет? Это напомнило мне Гетевское «Kennst du das Land, wo die Citronen blühn?»
Болтая с мужиками, Кастрен заметил необыкновенное движение между бабами. Удивительно было, с какой быстротой эти короткие и неуклюжие особы перебегали от одной юрты к другой. После всей этой суматохи путешественники были приглашены в небольшой темный шалаш, обязанный служить горницей. Бланк и Кастрен приняли приглашение бестрепетно; но Дурхман ушел еще прежде в лес, где пробыл несколько часов прежде, чем решился подойти к этому грязному гнезду. Тем временем Кастрен отлично выспался в шалаше и встал таким бодрым, что даже пошел в юрту.
Эта юрта, как вообще юрты энарских Лопарей, была по[231]ставлена таким образом, что основание, или фундамент, был четырехугольник, составленный из четырех вместе сложенных бревен; верхняя же часть имела пирамидальную форму и состояла из досок. В деревне Утсъёки, по недостатку леса, нижнее отделение выкладывают камнем, а для сбережения всю палатку обкладывают торфом. Там у палаток и форма не пирамидальная, а округленная, род полу-шара. Что касается устройства палатки, в Лапландии везде почти оно одинаково. В длину, т.е. между дверьми и задней стеной, проходят два параллельных бревна вдоль всей палатки; они пересекаются двумя другими бревнами, проходящими в ширину от одной стены до другой. Палатка делится на несколько отделений. Из них три ближние к дверям предназначаются для сохранения дров, обуви и домашней утвари, три задние же отделения — для съестных припасов и для чистых работ. Самое среднее из трех средних отделений, расположенное под дымным окном, служит для очага. Направо от очага — место для хозяина и хозяйки, налево помещается прочее население дома. Если семья очень велика, то младшие члены помещаются тогда в остальных отделениях.
Но палатка не составляет еще единственного строения энарских Лопарей. Они строят всегда одну или несколько небольших клетей для рыбы, утверждая их на высоких шестах, для сбережения от волков, лисиц и медведей. Зажиточный Лопарь имеет кроме того избу, но летом в ней не живет.
При приходе своем в Ютуа путешественники застали Лопарей в их обыденной одежде; но вскоре они оделись по-праздничному. И мужики и бабы сняли свои черные peski, летнюю верхнюю одежду, род рубашки из оленьей кожи, надев тоже верхнее платье, только суконное. На него у женщин надевается корсет, а на шею навязывается простой холстяной воротник, длинные концы которого падают на грудь и образуют род кармана. Оба пола носят богато украшенный с серебряными или медными застежками пояс. Весьма любопытен головной убор женщин; он особенно отличается одним украшением на макушке, в два вершка вышиной. У мужчин он не представляет ничего определенного. Оба [232] пола носят башмаки и порты из выделанной мягкой оленьей шерсти. Более подробное описание одежды Лопарей сообщил А.М. Шёгрен, в сочинении своем «Anteckningar om församlingarna i Kemi Lappmark», стр. 244 и след. У Кастрена прибавлено только, что как мужчины, так в женщины зимой носят верхнюю одежду из оленьей шкуры, которая, так же, как и peski, так плотно обтягивает тело и снабжена только одним и столь малым отверстием, что с непривычки и надевать и снимать это платье можно только с величайшим трудом.
Что касается наружности Лопарей, то известно, что ростом они весьма низки, а в очертании лица подходят к монгольскому типу; лоб низкий, выдающиеся вперед скулы, узкие глаза и т.д. По характеру это народ -ленивый, забитый, угрюмый. Его бранят за его завистливый, тяжелый и сварливый характер и за другие с ним соединенные качества, а хвалят за набожность, услужливость, гостеприимство, за богобоязненность и честность.
В Энаре богатое рыбой озеро обратило Лопарей от их первоначальной, тяжелой пастушеской жизни к более спокойному образу жизни рыбака. Теперь, — говорит Кастрен, — по всей энарской Лапландии не найдется ни одного горного или кочующего Лопаря, который бы занимался только одними оленями; теперь Лопарь или рыбак, или так называемый лесной Лопарь, который летом занимается рыбной ловлей, а зимой ходит за оленями. Однако уже и лесные Лопари начинают преимущественно заниматься рыболовством и покидают своих оленей, сбыт которых, по собственному признанию жителей, становится все труднее. Содержание оленей для лесного Лопаря и потому тяжело, что олени весной не идут к берегам Ледовитого моря, как у горного Лопаря, но и зиму и лето пасутся в лесах и, следовательно, нуждаются в большом присмотре, не то заплутают, одичают, станут добычей волков или исчезнут в многочисленных стадах горных Лопарей. Чем больше труда и времени посвящает Лопарь рыболовству, тем ему менее возможности для необходимого ухода за оленями. Таким образом, неволя, ранее или позже, делает лесного Лопаря рыбаком, и такое превращение [233] произошло в весьма короткое время не только в приходе Энарском, во и Утсъёкском. Вообще во всей нашей финской Лапландии по большей части уже пройдено Лопарями два первых поприща дикости, они покинули горы и леса, или, другими словами, перестали быть горными и лесными Лопарями. Настоящее их занятие рыболовство, и недалеко уже время, когда они все откажутся от дикой жизни и станут поселенцами.
Что касается до больших подробностей о быте Лопарей, живущих в финской Лапландии и особенно в Энарском округе, то полагаем, что следующий очерк не будет лишен занимательности. В однообразной жизни Лопаря весна — важнейшее время года. Около этого времени Лопари-рыболовы из Утсъёки и Энаре, иногда и крестьяне из Соданкюле, отправляются к Норвежскому берегу, по старому обычаю, в один округ, так называемый «Faelleds-District», на рыбную ловлю. При ловле соблюдается такой обычай, что два или три наших мужика сговариваются с норвежским рыбаком, который владеет лодкой и рыболовными снастями, одну половину улова оставляют за рыбаком, а другую делят между собой. От этого улова как норвежский, так и финский рыбак уступает духовенству десятину, на месте взимаемую купцами, которые лето проживают в гаванях и променивают у рыбака его улов на муку. Лопари сильно бранят этих торговцев за их бессовестные прижимки и за счастье считают, когда могут сбыть свою рыбу Русским, которые во множестве съезжаются на ярмарку, бывающую в гаванях с июля до конца августа месяца. Если полагаться на показания Лопарей, то в ценах норвежских и русских торговцев существует такое отношение: за вагу (т.е. 165 фунтов) муки требует Норвежец пять ваг свежей и одну вагу сушеной рыбы, тогда как Русский дает одну вагу муки за 2 1/2 ваги свежей рыбы в одну вагу, восемь марок муки за одну вагу сушеной рыбы. Но немногие из финских Лопарей могут пользоваться выгодами торга с Русскими, потому что они из гаваней уходят домой обыкновенно около Иванова дня. В эту пору Лопари наши начинают лов в своих озерах, которые тем временем освобождаются ото льда.
[234]
Тут начинается для Лопаря золотое время, о котором зимой вспоминает он, как о потерянном рае, как о высшем на земле блаженстве, когда, с сытым желудком и укрытый от комаров, засыпает он в своей палатке, не думая о завтрашнем дне. Этого блаженства не променяет, конечно, Лопарь на сокровища половины света. Но иногда обстоятельства нарушают в некоторой степени его покой. Раз или два в лето ему приходится переходить от одного озера к другому. Такие переходы достаются почти каждому энарскому Лопарю-рыболову. Здесь, по долголетней давности, завладели Лопари множеством небольших озер, и вслед за тем временем, когда рыба мечет икру, и лов начинается в том или другом озере. Часто соединены озера только малым протоком, и тогда переход совершается со всеми удобствами на лодке; если же озеро не имеет между собою никакого соединения, тогда Лопарю выпадает тяжкий труд волоком тащить свою лодку со всеми сетями, с разной кладью и проч.
С окончанием лета переходят Лопари в свои зимние избы, кормясь в лето сбереженным запасом, который всегда почти состоит из сушеной рыбы; ее, впрочем, никогда не хватает на потребности длинной зимы. Осенняя ловля из-подо льда не удовлетворит и насущной потребности. Потому гораздо выгоднее охота, особенно за дикими оленями, продолжающаяся всю осень с Воздвиженья до Всех Святых и весной, с Рождества Богородицы, пока лед не растает. Еще в старину ловля оленей составляла выгодный промысел для Лопарей, на что была и особая охота, теперь уже неупотребительная, называвшаяся wuomen. Так описывает ее Торнеус: «Вуомен устраивается таким образом. На пустой, гладкой и безлесной равнине, одной или нескольких миль в длину и столько же в ширину, охотник ставит высокие столбы, quasi đuo cornua, сначала расставляет их с большими промежутками, потом все ближе и ближе и к каждому столбу прибивает черное, страшное чучело, чтобы тем испугать оленя. Поближе к этим angustiora устраивается высокий частокол, через который олень не в состоянии перепрыгнуть. В самом узком месте, in angustissimo, устроен скат с пятью ступенями, а за ним плетень, из ко[235]торого уже ни одна тварь живая не вылезет. Устроив такую засаду, Лопарь рыщет по горам, и где найдет стадо оленей, сгоняет его в ту сторону, где вуомен. Вступив в эту городьбу, олень не выбегает промежду столбов, пугаясь чучел. Да и позади его толпа народа следит за ним и не дает ему вернуться назад, впрочем, дозволяя ему есть по дороге мох, останавливаться и ложиться; но лишь только подойдут олени ad angustiora и angustissima, то люди быстро кидаются на них и сгоняют их in praecipitium: отсюда уже им не выбраться. Так они и остаются там in suo carcere. Потом Лопарь убивает их всех, больших и малых, и так истребляет целое стадо, за что остальные Лопари ненавидят такого». По рассказам Лопарей, прежде также ловили оленей в ямах, и вероятно, что попадающиеся в Финляндии так называемые «лопарские могилы» и есть по большей части старые оленьи ямы. Обычай ловить диких оленей сетями удержался и поныне. Теперь же Лопарь ходит обыкновенно на оленей со своей винтовкой, и Кастрен слышал от Лопарей, что в осень и лето они нередко убивают от 30 до 40 штук. Но как ни прибылен этот промысел, все же он недостаточен для существования. Лучшим средством у Лопаря-рыболова для покрытия его зимних издержек прежде была продажа водки горным Лопарям. Всю муку, что удавалось получить Лопарю-рыболову в бытность его в гаванях, отдавал он финским поселенцам-винокурам, а за водку получал оленье мясо от горных Лопарей, которые зимой в большом числе проживают в Энаре. Обыкновенная цена за штоф водки – олень, за полштофа – самка. Так как Лопарь-рыболов не особенно страстный любитель крепких напитков, то весьма понятно, что продажа водки доставляла ему огромную выгоду. Но от развращающего действия водки торг этим товаром в последнее время совершенно запрещен в нашей финской Лапландии. Что вследствие того потеряли энарские Лопари во внешних выгодах, то вознаградится со временем лучшим и исправнейшим образом жизни».
Из деревни Ютуа Кастрен с товарищами далее продолжал свои путь. Вскоре очутились они в настоящей стране [236] оленя. «И вдоль и поперек, — пишет Кастрен, – не видали мы ничего, кроме мха, этого жалкого произрастения, при виде которого я совершенно немел. Длинные болота, прерывающие скалы, тоже не располагают дух к радости. К довершению всего нам достался в вожаки Лопарь из Ютуа весьма скупой на слова: с ним невозможно было завести речи. Насупясь и что-то ворча про себя, шел он перед нами с своей ношей на спине, и ни водка, ни ласковое слово не склоняли его к удовлетворительным ответам; он только угощал нас любимым лопарским выражением: «Не знаю, право, не знаю». Это выражение употребляет Лопарь во всех своих речах, не придавая ему никакого значения. Однажды при случае Кастрен спросил у одного Лопаря, давно ли живет он на теперешнем своем месте, и получил ответ: «Не знаю, право... уже девятый год».
Впрочем, наш путешественник не всегда был несчастлив на вожаков. В деревне Тангуа, финской колонии, взял он себе в вожаки одного мужика, проводить до церкви Соданкюле и оттуда к озеру Кемь, где и был конец его путешествия. На этот раз мужик попался болтливый, не умолкал всю дорогу. «Богатым материалом для рассказов послужили ему противного вида змеи, попадавшиеся в Соданкюле почти на каждом шагу, но вовсе незаметные в собственной Лапландии». Не передавая ни одного из этих рассказов в подробности, Кастрен все главные черты их излагает в следующем сжатом очерке. «Как люди, так и змеи живут в общине, управляясь своими законами и обычаями. В каждой общине есть свой начальник и покорные ему исполнители. Раз в год змеи в каждой общине собираются на сейм (Käräjät), в определенном для того месте. При этом случае всякий подчиненный имеет право подавать свои жалобы начальнику. Начальник змей чинит суд и расправу не только змеям, но простирает свою власть и далее этого круга. Между прочим, он определяет известные наказания людям и другим тварям, умертвившим ли одного из его подчиненных, или оскорбившим их каким бы то ни было образом.
«Замечательно, что те же представления о змеях в боль[237]шом ходу и у сибирских, сродных Финнам, племенах. У этих народцев господствует, кажется, известное почитание змей. По-крайности известно то, что их шаманы в высшей степени почитают власть змей, и потому-то носят на своей одежде тонкие жгутики из конского волоса наподобие змей. Финские шаманы, сколько мне известно, не имеют таких знаменательных символов; но и у них есть разные колдовские предметы, которые невольно указывают на веру в сверхъестественную силу змей. Из этих знаков упомянем мимоходом следующие:
1) Судной камень змей (Käärmehen käräjäkiwi), которого находят на скалах во время жатвы, в ту пору, когда змеи возвращаются с своего собрания. Камень этот шаманы считают весьма хорошим пособием в делах судебных.
2) Змеиная кишка (Käärmehen suoli) дается лошади в пище и в питье, чтобы она держалась в теле.
3) Змеиное горло. Через него шаман процеживает воду в рот больных горлом.
4) Змеиный зуб прикладывает шаман к больным местам, когда нашептывает свои заговоры.
5) Трава, которую змея держит во рту, когда плывет, иначе утонет. Эта трава дает силу кусать самое твердое железо. Ей также придают силу охранительную в делах судебных».
Путешественники наши прибыли в приход Соданкюле. Товарищи Кастрена пошли в церковь, где в то время шла служба, а он занялся в приходском архиве, желая получить сведения о происхождении жителей этого прихода. Окончательным результатом этих разведок было полное убеждение в том, что «большая часть этого населения родом Лопари, с течением времени принявшие язык и обычаи Финнов. В отношении языка он слышал несколько идиотизмов, но в быте нельзя было заметить разницы между старыми и новыми жителями».
Поселяне в Соданкюле, что касается их быта, все хлебопашцы, и хотя их усилия в этом отношении редко увенчиваются успехом, но, тем не менее, считая это богоугодным делом, каждый год пашут они небольшую полосу земли. Пренебрегать земледелием, по их мнению, то же самое, [238] что быть Лопарем или язычником, и они твердо убеждены, что этом занятии природа не положила никакой границы. Если морозная ночь истребить их семена, то в этом они видят справедливую кару Провидения. К несчастью, почти каждый год постигает их это наказание, и если иногда и избегают его, то обыкновенно потому, что преждевременно снимают хлеб.
Кроме хлебопашества жители прихода Соданкюле занимаются также охотой, рыболовством и скотоводством, но последними промыслами без достаточной ревности и энергии. Сколько я знаю местность, то мне кажется, что Соданкюле весьма удобно для скотоводства, но не смею решить, можно ли этим путем достичь значительных прибылей. Вообще же этот приход относительно внешнего благосостояния – одно из самых жалких мест во всей Финляндии. Здесь принуждены жители питаться травой, и бывали примеры, что им случалось вырывать из земли падаль и пожирать полусгнившее мясо.
Из этой несчастной местности спустимся вниз по рр. Киттинен и Кеми, в Кемитреск, лежащий несколько южнее. Этот приход еще в весьма недавнее время также был населен Лопарями, которые мало-помалу приняли язык, нравы и обычаи Финнов. Об этом превращении Н. Фелльман говорит, в своем донесении Синоду, что первые проповедники Слова Божия в Кемской Лапландии, Яков Лаподиус и Исаия Мансвети, научив Лопарей финскому языку, утверждали их в христианской вере на чистом остботническом финском языке, достали им финские книги и учили их детей грамоте. Далее говорится в том же документе: «Так как дед мой покойный Исаия Мансвети весьма затруднялся научением Лопарей финскому языку, то, пользуясь представившимся удобным случаем основать здесь колонию, он объявил вызов, по которому различные поселенцы отправились из приходов Ийо и Улео; одни из них поселились в Кемитреске, другие далее распространились по Лапландии, и хотя Лопари сначала их хотели прогнать, но королевский наместник утвердил за ними все колонии. Эти поселенцы, все Финны, народ хороший и благочестивый, принесли весьма значительную пользу моему [239] покойному деду, и его проповеди; они своими ежедневными сношениями научили Лопарей не только финскому языку, но и примером своим помогли им отказаться от их идолослужения, выучиться грамоте и получить правильные понятия об истинном христианстве. В то же время изменили Лопари и свой образ жизни, стали строить себе дома, разводить скот и заниматься земледелием; потом, породнившись с переселенцами, большей частью оставили свой язык и стали говорить по-фински между собой и с детьми своими».
Во время путешествия Кастрена во всей общине Кемитреск не было ни одного Лопаря, но как в Соданкюле, так и тут, в некоторых местах, особенно в Куолаерви, жители напоминали свое лопарское происхождение некоторыми особенностями языка, а также и наружностью. В образе жизни здесь такая же нравственность, как и во многих южных частях страны.
Еще более привлекают внимание своею нравственностью и внешним благосостоянием приходы Рованиеми и Кеми, которые в старину тоже были населены Лопарями, впоследствии большую часть своего населения получили из русской Карелии, или из древней Биармии. Жители этих приходов все без исключения земледельцы; но как от общих физических препятствий, так особенно от холодного климата хлебопашество не может иметь значительного успеха. Зато здесь очень прибыльна ловля семги, а также и скотоводство составляет важный источник благосостояния. Наконец, крестьяне в Кеми и Рованиеми наследовали от отцов и дедов своих, так называемых Биармийцев, большую охоту к торговым предприятиям; они не любят проводить время в праздности и в спячке, лежа на печи, но вечно рыщут себе по торговым дорогам и нередко доходят до Стокгольма и Петербурга. Без сомнения, в этом обстоятельстве надо видеть причины редкой нравственности, которой отличаются жители этого края. Так понятны становятся и необыкновенная их смелость, сметливость, решительность и энергия во всех их предприятиях. Быть может, и некоторые местные обстоятельства развили в них эти отличительные черты. Река Кемь в нижнем своем [240] течении весьма быстра и полноводна, пола шумящими потоками и водопадами; плавание этой рекой вверх и вниз сопряжено с большими опасностями и требует не только одних телесных усилий, но и большой сметливости и смелости духа. Приняв же во внимание, что местные жители большую часть своей жизни проводят на этой реке, Кастрен утверждал, что это обстоятельство имело немаловажное влияние на их характер.
Прежде чем заключим наши выписки из первого путешествия по Лапландии, позволим себе обратиться несколько назад и привести очерк духовного состояния энарских Лопарей; для большей же ясности приведем и одно место из другого сочинения того же автора. Для того чтобы не развлекать внимания читателя, мы берегли это место под конец. Кастрен говорит, что, будучи в церкви, в Энаре он не мог надивиться той глубокой набожности Лопарей, с какой они присутствуют при богослужении: почти два дня беспрерывно, то в церкви, то в своих избах проводили они в благочестивых упражнениях. Некоторые из них так были просвещены, что знали наизусть почти весь Новый Завет, и во время литургии я заметил, что ни один Лопарь при пении псалмов не заглядывал в свой молитвенник. Того же нельзя сказать о Финнах. В самом деле, весьма достойно замечания, что здесь Лопари могли усвоить, себе такие познания в религии, хотя в течение многих лет они были вовсе без пастора. Крещены они были во времена католические; но древнейшие даже церкви в Лапландии выстроены в царствование Карла IX, на собственный счет жителей, около 1600 г. Между тем, все раздавались жалобы на малое богопознание Лопарей, и Нильс Фелльман в своем донесении синодальному капитулу в Або, представленном в 1751 г., говорит, что они, как погибшие овцы, блуждали во тьме язычества до времен королевы Христины, наклонные к колдовству и суевериям, поклонялись каменным и деревянным идолам и даже им приносили в жертву своих детей.
С той поры исчезло у Лопарей даже самое воспоминание о язычестве. Их древние боги : Аия (Aija, по-фински Äjiä, Икко), Акка (по-фински Akka, Ämmä), Туона (по-фински [211] Tuoni) и т.п., едва известны нам по именам. Все знают вышеупомянутые «каменные и деревянные идолы», или Сейды, которых Лопари почитали в древности, как пенатов. О деревянных Сейдах слышал я, что они имели образ человеческий и такие же формы, как теперь у Остяков, Вогуличей и у других отдаленных ветвей финского племени. Такие идолы недавно еще были найдены у Капеллы Терволы, в Кемском приходе, где они были известны под именем Молекитов. Это название, вероятно, дано пасторами, желавшими тем показать, что Сейдам, так же, как идолам Молоха, приносились человеческие жертвы — догадка, далеко еще, впрочем, подверженная сомнению. Что касается до так называемых каменных Сейд, то предания говорят, что большей частью то были естественные, замечательные только по своей величине, или по внешнему своему виду, камни. В краях Лапландии, населенных Финнами, там и сям камни эти называются kenttä-kiwet, из финск. сл. kenttä, становище, и kiwi (мн.ч. kiwet), камень. Это название намекает на то, что ясно, впрочем, и из других обстоятельств, что Сейды были пенатами Лопарей. Но, обращаясь к их форме, надо сказать, что и между каменными Сейдами были обделанные рукой человеческой. Они состояли из груды вместе сложенных камней, из которых одни представляли голову, другие плечи, грудь и другие части тела.
Такого рода Сейду случилось Кастрену видеть на озере Энаре в поездку нашу в деревню Кюре. Лопари питали великий страх к этому божеству, с ужасом указывали на темные пятна от крови и жира на его поверхности, которыми истукан в прежние времена украшался, и, кажется, они и поныне представляют себе, что в нем пребывает злой дух — говорит Кастрен. Почитая вопрос о Сейдах весьма занимательным, решаемся привести довольно большую выписку из соч. Кастрена «Чтения о Финской Мифологии» (M. Alexander Castrén's Vorlesungen über die Finische Mythologie ans d. Schwed übertragen u. mit Anmerk. begleit von A. Schiefner. St. Petersb. 1853). Там, в 3-й главе, исполненной весьма любопытных мыслей и замечаний, он говорит в начале, что большинство алтайских народов представляет себе идолов [242] не как внешние образы, символы божества, имеющего свое самобытное, независимое от своего изображения существование. Нет, они представляют себе, что «божество живет в изображении, или, так сказать, воплощено в нем». По их воззрению, идолы и есть настоящие боги и в состоянии даровать человеку здоровье, благосостояние и другие житейские блага.
Почитаются, как боги, и отдельные предметы природы, напр., деревья, камни и т.д. Только таким предметам поклоняется низший класс народа, не посвященный в таинства волшебства. Мудрецы, или шаманы, пользуются перед остальными людьми тем преимуществом, что входят в сношения с духами, получают от них советы и помощь и даже могут принудить их к выполнению своих желаний. Для простого человека мир духов совершенно заключен; он не может, как шаман, вызвать их из мрака и призвать их в свое присутствие. При таких отношениях человек не может никогда рассчитывать на их помощь, ибо большая часть диких народов считают решительно невозможным, чтобы духи могли услышать молитву человека, если он не стоит с ними лицом к лицу. По этой-то причине Самоеды и другие алтайские народы считают бесполезным воссылать молитвы к небесным и другим могущественным богам. Эти боги далеко, далеко живут от смертных: как возможно, чтобы они слышали слабые мольбы человека? Эта речь постоянно на устах диких северной Сибири. Они никакого понятия не имеют о духовном общении богов с людьми, и если там и сям слышишь, что сильный бог неба и обращает внимание на дела смертного, награждает его добрые поступки и наказывает злые и т.д., то все не верят они тому, чтобы слабый человек мог вступить с ним в духовное общение. Религиозные представления древних Финнов как в этом, так и во многих других отношениях гораздо выше, ибо они уверены, что человек в молитвах приближается к богам, находятся ли они на облаках, в глубине морской или в лоне земли; они питают притом радостную надежду, что слово их дойдет до скрытых от их глаз богов, и что есть между ними нежные, человеколюбивые, которые самое живое участие [213] принимают в печалях человека и с готовностью исполняют его желания. Впрочем, и у Остяков, Самоедов и других диких народов шаман, не получив помощи от низших духов, обращается к богу небесному, но и то не прямо, а через посредников. Так, в одной самоедской песне дух, или Тадебций (Tadebtsjo), упрашивается подняться на высоту и выпросить у Нума помощь и исцеление для больного. «Из боязни гнева Нума Тадебций всячески старается уклониться от этого поручения и советует шаману самому непосредственно обратиться к Hуму. На это отвечает ему шаман: «Не пойду я к Нуму: он далеко отсюда. Если бы я мог до него добраться, то не просил бы тебя; тогда бы я сам к нему пошел. Но не могу я к нему идти, иди ты». Впрочем, Кастрен, такую посылку духов к богам, такое посредничество готов приписать скорее постороннему и новейшему влиянию. «Собственно сибирский шаман ищет помощи только у своих духов, с которыми, при своем восторженном состоянии, он бывает в тесном общении. Но и эти духи, как уже сказано, не доступны простым людям: они никогда не представляются их взорам, и потому непосредственное к ним обращение невозможно. Но дикий не лишен совершенно общения с высшими силами. Общее всем алтайским народам верование рисует себе силы природы, как жизнью и душой одаренные существа; почти каждый предмет, каждое явление в природе оживлены таким существом. Духи дерев, камней, гладкого озера и тихого ручья внемлют его молитвам и принимают от него жертвы. Коли удастся ему расположить к себе змею, медведя, волка, лебедя, то и в них он имеет верных хранителей, ибо в них сокрыты сильные духи. С дикими зверями простой человек находится во враждебных отношениях; только шаману можно ожидать от них исполнения своих желаний. Обыкновенные же люди с прошениями своими обращаются к менее подвижным предметам в природе, особенно к камням, которые, по меньшей своей подвижности, пользуются наибольшим религиозным уважением. Но не всякий камень и не всякое животное и не всякое дерево удостаиваются поклонения дикаря: прежде они должны [244] доказать известными шаману качествами, что в них сокрыт сильный дух. Но есть много людей, и особенно в северной Сибири, которые ничего не подозревают о духах, а молятся предметам естественным, в их материальном виде, и поклоняются им так же, как солнцу, небу, огню, воде и другим силам природы. Быть может, это и есть первоначальное богопочтение; но надо помнить, что предметы поклонения, как то: камни, деревья, все-таки представляются существами живыми, олицетворяются. То же самое и с кумирами этих народов. Про них тоже думают, что они живут своею особенною жизнью; но если спросить дикаря, какие чудеса совершил его идол, то он ответит: «Мы не знаем этого, но мы служим тем же богам, каким служили и отцы и деды наши и под чьим покровом жили благополучно». Дальше этого и не простираются обыкновенные познания шамана. Но встречаются между ними умные люди, которые гораздо лучше разрешали эти вопросы. Свое учение основывали они на том веровании, что вся природа населена духами, которые имеют и доброе, и злое влияние на все людские предприятия. Этих духов шаман может призывать себе на помощь; но непосвященному человеку они мало приносят пользы. Впрочем, иногда он обращает к ним свои молитвы через шамана; но часто случается и то, что шамана нет под рукой. В таком уже случае он прибегает к священным деревьям и камням; но кочующим народцам и это не всегда возможно.2) Для того, чтобы бедняк не был совершенно покинут богами, духи сжалились над ним и позволили шаманам заключить их в известные изображения.
В самом деле, они сами имеют выгоду в этом заключении, потому что им приносят богатые жертвы. Если же бросить эти жертвоприношения, то они тотчас же выйдут из своего добровольного заключения. Не смею решать наверно, было ли всеобщим это представление у алтайских [245] народов о кумирах, но поныне оно живет у некоторых племен, в особенности у енисейских Остяков». Затем, приведя несколько свидетельств об идолослужении Финнов, Кастрен обращается к Лопарям, о которых имеется гораздо более известий, чем о Финнах. «Но и из них не все равно достойны вероятия. Шеффер(3) говорит, что у Лопарей был некогда идол Тиермес’а или так называемого Aije, Aijeke или Тора (Thor), что он был всегда из дерева, с молотом в руке, с кремнем и стальным гвоздем на голове, которым Тор высекает огонь. Если эти известия справедливы, то, в таком случае, лопарского истукана Тиермеса можно поставить рядом с истуканом Юмалы Финнов(4), так как Юмала и Тиермес одно и то же божество. Много зато подробностей у Шеффера, Тарнеуса и других об истукане, который представлял собой Wiron akka и был почитаем в Торнеосской Лапландии, по Торнеусу в Кемской Лапландии и в Триннесе, по Гёгстрему. Истукан этот был из дерева и имел вид человеческий, как вообще истуканы Лопарей. В некоторых краях Лапландии были истуканы, по названию Storjunkare(5), по мнению Шеффера, тоже представлявшие собой Тиермеса, или Тора. Другие же ученые, с ними и Кастрен, держатся того мнения, что эти Сторъюнкары были род богов-покровителей, потому что, как у Лопарей, так и у других сродных им племен, они имели свои изображения. Эти изображения, или истуканы, и доныне известны по всей Лапландии; но собственное их имя не Сторъюнкаре, а Сейда, или Сейта (Seida, Seita). Слова этого нет ни в финском, ни в других сродных языках; оно встречается в древнескандинавском и германских наречиях в форме Seidh, или Seidhr, что обозначает известный род волшебства. Если лопарское Сейда заимство[246]вано из древнескандинавского, что весьма вероятно, то оно означает собственно идола, которого Лопари употребляли при совершении своих волшебных чар. Такое назначение идолов удержалось и поныне у многих сродных им племен.
По единогласному свидетельству нескольких писателей, Сейды у Лопарей были разного рода; обыкновенно же, по различию их материала, они разделяются на деревянных и каменных. Деревянные Сейды по большей части состоят из обрубка дерева с корнями, вверх или вниз обращенными. Корни так обрезают, что имеют вид человеческой головы; ствол же, представляющий другие части тела, остается по-прежнему. Торнеус рассказывает, что некоторые Сейды просто состояли из столбов, вбитых в землю. Кастрен полагает, однако ж, что то были не просто столбы, но имели, по крайности, подобие человеческого образа, и заключает это из того, что еще недавно в северных краях Финляндии отрыты старые деревья, на внешней стороне которых представлены человеческие фигуры. В общине Соданкюле, где жители по большей части из Лопарей, вменено в обычай, чтобы всякий посещающий это место в первый раз ставил для себя идола, которого называют здесь финским словом Harikkainen. По всей вероятности, эти Harikkaiset то же обозначают, что и старинные деревянные Сейды Лопарей. Действительно, и Торнеус говорит, что на одном острове в реке Торнео найдены были деревянные Сейды, имевшие человеческий образ. «Напереди стоит высокий мужчина, за ним четверо других, в народной одежде, с шапками на головах». По словам Ниурениуса, у Лопарей были каменные и деревянные Сейды, представлявшие собой птиц; а по С.-Рену Сейды походили и на людей, и на животных.
О каменных же Сейдах Торнеус говорит, что они ничего собой не изображают, но обыкновенно состоят из грубых, необделанных камней, которые вытаскивают Лопари из-под воды. Тоже и Гёгстрем не заметил в каменных Сейдах никакого подобия человека или животных, и по его словам они обыкновенно шероховаты, не гладки. Нельзя сомневаться в справедливости слов Гёгстрема и [247] Торнеуса, ибо если Лопари и с деревом плохо ладили, то что они могли сделать с камнем! Кастрен сам имел случай видеть несколько каменных Сейд Лопарей и заметил, что они состоят из обыкновенных камней, и только в сложности их есть что-то особенное. В виде исключений встречаются и каменный Сейды, обделанные человеческой рукой; один из таких находился на острове Энарского озера. Он был сложен из различных камней, которые явственно обозначали различные части тела. На самом верху лежал огромный камень, представлявший голову. По словам Ниурениуса большая часть каменных Сейд изображала собою птиц; но этому известию нельзя доверять. Вообще же каменные Сейды были в большем почете, нежели деревянные, и всегда окружались оградой.
Почти все писатели единогласно утверждают, что одни Сейды почитаемы были целой деревней, другие — отдельными лицами. Торнеус, говорит, что общие целой деревне Сейды стояли на возвышенном месте, частные же — где-нибудь на траве, на берегу озера, где Лопари держали свои тони; по другим же известиям, горные Лопари ставили своих Сейд на высоких скалах, рыболовы же — у озер, водопадов, на островах, мысах и вообще поблизости воды. Вероятно, Лопари преимущественно поклонялись Сейдам старинным, поставленным их отцами, что вовсе было невозможно для горного, постоянно кочующего Лопаря: ему нельзя было ставить своих Сейд повсюду, куда его ни вели обстоятельства. Оттого он был принужден каждый год ставить новых Сейд, что бывало особенно осенью, когда он бил своих оленей и имел удобный случай приносить жертвы.
У Лопарей не было ни храмов, ни других святилищ для идолов: обыкновенно стояли они на чистом воздухе, многие в горных ущельях. Так как от этих идолов ожидали счастья во всех их предприятиях, то чаще всего их ставили подле своих жилищ или обыкновенных мест охоты и рыбной ловли. Как у верхнеазиатских народов, также и у Лопарей господствовало некогда поверье, что боги чаще всего присутствуют там, где величава природа. На таких местах преимущественно ставили истуканов и [248] привесили им жертвы. Особенно же ставили их на высоких горах и при шумных водопадах. Где стоял истукан, все место кругом было священным и называлось passe. Оттого и теперь так много попадается мест с именами passe waara (священная гора), passe jaure (священное озеро), passe joka (священная река) и т.д.(6) Часто на одном месте стояло несколько Сейд: одни большие, другие поменьше. Вместе они представляли собой семью богов. Самый большой из них был отцом, хозяином, Сторъюнкаре, по словам Рена. Тот же ученый говорит, что один из маленьких Сейд представлял собою жену Сторъюнкара, а остальные – его сыновей, дочерей, слуг и работниц. Он же рассказывает, что места для Сейд имели определенные границы, переступать которые строго запрещалось беременным женщинам: иначе они подвергались смерти. Мужчины также не смели слишком близко подходить к истуканам, если не приносили жертв и не совершили множества обрядов. Вообще Сейды требовали от своих слуг и молельщиков неограниченного почтения и преданности. Служившие же им с верой могли ожидать от них всяких благ, здоровья, долголетней жизни, многочисленной семьи и проч. В доказательство того могущества, которое приписывали Лопари своим Сейдам, Гёгстрем приводит в пример одного Лопаря, который принес Сейде в жертву голову, ноги и крылья тетерева, в полной уверенности, что бог из этих остатков сотворит новых птиц, которых опять он станет стрелять.
Очевидно, что представления Лопарей о Сейде и Сайве (Saivo) сходятся во многих отношениях, И тот и другой по большей части покровительствуют отдельным лицам; власть их обоих имеет известные границы; оба имеют жену и детей, прислугу. Saivok, Сайва, владели скотом, и таким образом истуканы животных, бывшие некогда у Ло[249]парей в большом уважении, представляли собой домашний скот Сейды-домохозяина. Власть и деятельность Сайвы и Сейды совершенно одни и те же; близость отношений шаманов к Сайве совершенно та же, что и к Сейдам, ибо дело шаманов обращаться с вопросами к Сейде, и в отсутствие их, даже с жертвоприношениями нельзя приблизиться к Сейде. Все это сходство ясно доказывает, что по крайности обыкновенные Сейды по началу своему суть ничто иное, как копии Сайв. Это подтверждается еще тем, что в некоторых местах они зовутся даже saivo, saive, или saiv. Так, Линдаль (Lindahl) и Эрлинг(7) (Ёhrling) говорят, что saiva-kedke (камень Сайвы), священный камень, или бог камня, значит каменный Сейда (ein Stein-Seida), saiva-muorn (дерево Сайвы), дерево почитаемое значит деревянный Сейда и т.д. Хотя Сейды, таким образом, представляли собою Сайво, однако, на них смотрели не как на простые истуканы, но верили, что в них пребывает высший божественный дух. Сейдам молились, приносили жертвы, всячески старались их умилостивить, все с той мыслью, что они, действительно, духом и жизнью одаренные божеские существа. Гёгстрем говорит, что некоторые Лопари думают даже, что Сейды способны к свободным движениям, но прибавляют при том, что они теряют свою божественную природу, если им перестают приносить жертвы, и тогда ничего не могут делать ни худого, ни хорошего. Это замечание доказывает, что Лопари почитали не камень самый, потому что если бы бог содержался в самой материи, то ему поклонялись бы дотоле, пока существовал бы самый камень. Итак, надо пригнать, что камни считались только жилищами богов, которые, снисходя молениям шамана, поселялись в них. Я полагаю, что такое понятие об идолах было господствующим у Лопарей, так как подобные же понятия и доселе существуют у других алтайских племен. Большая часть их убеждена в том, что невидимые на воле блуждающие духи переселяются, по просьбам шаманов, в изготовляемые для них истуканы. Такой образы представления тогда только будет про[250]тиворечить религиозным верованиям Лопарей, когда согласимся с некоторыми писателями, утверждающим, что они поклонялось Сайвам, истуканы которых суть Сейды, не как духам невидимым, но как существам телесным. Однако, множество доводов говорит в пользу того, что Сайвы первоначально не имели внешних образов, но были невидимые духи, подобно финскому Халтиа (haltia), самоедскому Тадебцию, тунгусскому Буки и монгольскому Тенгри (tengri) и т.д.
Кроме изображений в честь Тиермеса и Сайво, как говорит Гёгстрем, Лопари делали иногда истуканов, которых, по совершении жертвоприношения, зарывали в землю вместе с жертвенными дарами. Он рассказывает, что сам отрывал много изображений (даже представлявших оленей) с различными жертвами. Если же за льдом и снегом земли нельзя было прорыть, то изображения эти зарывали в снег и накладывали деревом. Без сомнения, они представляли подземных богов. Из свидетельства того же писателя можно заключать, что у Лопарей обряд жертвоприношения богам небесным состоял в том, что они изготовляли их изображения и вешали их на деревья вместе с жертвами.
Выше слегка упомянуто об изображениях различных животных. Если справедливо мнение о тожестве Сейды и Сайво, то весьма вероятно, что эти изображения обозначали рыбу-сайво, или змею-сайво, или птицу-сайво, или оленя-сайво. Каких именно рыб и птиц считали Лопари за Сайво, т.е. божественными, священными, о том нет никаких древних известий; но надо предполагать, что эта честь между птицами принадлежала орлу, а между рыбами щуке. Кроме того, медведьпользовался у Лопарей божеским поклонением, почему и погребение его совершалось обыкновенно со множеством обрядов».

http://kolamap.ru/library/1853_castren.html

Популярные сообщения из этого блога

Семилетний стрелок из лука

Саам - богатырь

Гирвас - озеро